Разделы сайта
Новости

Жизнь полна боли и разочарований. Я прекратил просмотр сериала «Медичи», обессилив от унылого позора. А ...

Статьи
Джокер 4 ноября 2019

Лишний раз подтолкнул меня к походу на «Джокера» пост одной глянцевой барышни, в сплетении комментариев и перепостов ...

Новости

Жизнь полна боли и разочарований. Я прекратил просмотр сериала «Медичи», обессилив от унылого позора. А как все начиналось!

Тема замечательная. По моему радикальному мнению, Медичи, в первую очередь Козимо Старый и Лоренцо Великолепный, ну и ладно, буду щедрым, Пьеро Подагрик сделали для человечества не меньше, чем Рафаэль, Донателло и Микеланджело. А может, и побольше. Без их страсти к знанию, щедрости и терпения Ренессанс никогда не состоялся бы с таким взрывным блеском.

Снял сериал Netflix, из чего вытекает огромный бюджет. У них Дастин Хофманн Джованни ди Биччи играет! На Козимо Старого взяли Робба Старка из «Игры престолов». И самое главное, история ранних Медичи – такой триллер, где выдумывать ничего не нужно, реальных драматических коллизий хватит на десять сезонов.

Создатели сериала чудесным образом переработали этот превосходный материал в занудную жвачку. Просто невероятно, до какой степени можно все испоганить. Нет, интерьеры, костюмы и компьютерная графика выше всяких похвал. Одна Санта-Мария-дель-Фьере без знаменитого купола чего стоит. Куполлоне (куполище), зовут его флорентинцы. Профессиональный историк наверняка нашел бы к чему придраться, но у меня антураж вызвал только аплодисменты.

Сюжет же сделан чудовищно. Центральная коллизия первых шести серий (и двадцатых-тридцатых XV века Флоренции) соперничество Альбицци и Медичи. Ладно Ринальдо сделали ровесником Козимо, хотя в реальности он на двадцать лет старше. Может и неплохая идея показать, как дружба молодых людей разваливается под влиянием политических и семейных интересов. Я другого понять не могу. От сериала полное ощущение, что подлый Альбицци бьется за власть, а благородный Козимо за справедливость.

Дрожь отвращения мешает мне подбирать слова.

– Дебилы! – это, если выражаться сдержанно.

Во Флоренции кипела борьба двух партий, Медичи были лидерами пополанов, партии средних и отчасти бедных слоев. Альбицци возглавляли партию наследственной купеческой, банковской и цеховой верхушки, партию городской олигархии.

Сами Медичи к тому времени уже стали крупнейшими итальянским банкирами, обладателями фантастического состояния. Кстати сказать, это вечный сюжет. Чтобы далеко не ходить, недовольство элитами в США недавно вылилось в избрание миллиардера Трампа. Казалось бы, у авторов в руках яркий социальный конфликт, высокомерие олигархии, популизм Медичи, горькая ирония истории, но нет, на замену предложено жевание соплей с грозными взглядами и раздуванием ноздрей.

Силы мои кончились на возвращение Медичи из первого изгнания. Козимо всеми силами защищает сперва Ринальди Альбицци от смертной казни, потом имущество Альбицци от конфискаций. Бог с ним, что в реальности политические казни почти не использовались и по очень простой причине: легитимация таких крайних мер создавала угрозу для всех, учитывая переменчивость политического рельефа Флоренции.

Настоящий Козимо Медичи слабоумием не страдал, иначе не удержался бы тридцать лет во главе беспокойной Флоренции. Козимо Старый превосходно знал, что деньги и власть – разные агрегатные состояния одного и того же. После победы он с удовольствием перераспределил имущество побежденных в пользу сторонников, ну и свою, конечно. Правда, перед этим он защищал Альбицци, но именно настолько вяло, чтобы самые несмышленые единомышленники уловили намек.

Добил меня эпизод, где Козимо показывают «Давида» Донателло. «Потрясающе, – говорит киношный Козимо, – эту красоту должны видеть все! Поставьте его во двор».

Судя по всему, Медичи устраивали у себя во дворе рейв-пати, иначе кто там мог увидеть скульптуру, кроме домочадцев? Невозможно понять, почему не использовать подлинную историю донателловского «Давида», очаровательную и смешную, раскрывающую характер Козимо, всю его снисходительную терпеливость с гениями.

Фактически Козимо Старый обладал почти диктаторской властью, но формально Флоренция оставалась республикой, где скрупулезно соблюдалась старинная необыкновенно запутанная демократическая процедура. Старый лис внимательно следил за поддержанием декораций, изображая обычного гражданина, пусть и авторитетного.

В тогдашней символике Давид означал демократию, маленького человека, народ в его борьбе с тираном Голиафом. Кстати сказать, более поздний и еще более знаменитый «Давид» был заказан у Микеланджело в период очередного изгнания Медичи и установлен на главной площади в лоджии Лацци. Символика вполне очевидная: идеально сложенный флорентийский народ одолел отвратительную тиранию. Отдельное спасибо Медичи, что, вернувшись, они скульптуру не тронули.

По всей видимости, Козимо хотел преподнести бронзу в подарок городу, чтобы лишний раз подчеркнуть преданность республиканским идеалам. Характерно, что у Давида целых два лавровых венка (на шляпе и постаменте), в данном случае это не только символ победы, но и отсылка к святому покровителю семейства Медичи Лоренцо (Lorenzo), который созвучен лавру (lauro).

Донателло создал шедевр, ничего подобного никто не делал со времен античности, но продемонстрировать подобное произведение широкой публике нечего было и думать, по довольно забавным причинам.

Италия вообще, а Флоренция в особенности, широко славились распространением гомосексуализма. В тогдашнем французском соответствующий порок назывался итальянским, а в немецком сленге присутствовало словечко «флорентинец». Незадолго до того, после неудачной войны с Луккой, многие связывали слабость армии с распространением гомосексуализма среди юношества. В превентивных целях у Старого рынка даже открыли несколько недорогих борделей.

«Давид» вышел совершенно очевидным гомосексуалистом. Про этого игривого парня и так все очевидно, а флорентинцы вдобавок хорошо знали Донателло, и репутация у него была по этой части самая однозначная. Установить нечто подобное в публичном месте, да еще как символ гражданственности, было совершенно немыслимо.

Для средневекового человека ситуация выглядела вполне ясно и довольно опасно для Донателло. Большой начальник, властитель государства, судеб и гор золота, заказывает ремесленнику дорогостоящую работу, тот исполняет ее с изумительным мастерством, но с заведомо издевательским изъяном, исключающим использование по назначению. Делает, скажем, тканые золотом штаны с огромной дыркой на заднице. Неприятности ждали такого ремесленника.

К счастью для человечества, Козимо Старый не принадлежал уже средневековью, он не считал Донателло кузнецом высшей категории. Очень может быть, что ему действительно принадлежит приписываемая фраза: «этих гениев нужно воспринимать так, словно они не из плоти сделаны, а сотканы из звездной пыли».

Козимо увидел шедевр, расплатился и оставил у себя в частном владении, возможно, тяжело вздохнув, а Донателло продолжил пользоваться покровительством Медичи.

Как можно отказаться от этой чудесной истории? Она ведь очень показательно раскрывает, как непросто приходилось Медичи с беспокойной толпой гениев, окружавших их, какого нечеловеческого внимания и терпения требовали их бесконечные выходки. Все эти скандалы, истерики, обесчещенные девицы, драки, обрюхаченные монахини и даже убийства.

Взамен сюжет сериала движет убогая выдумка. Якобы Козимо мечтал стать художником, но папа заставил его стать банкиром. Здесь в чем глупость: Козимо, действительно, мыслил совершенно революционно для своего времени, но ренессансный человек, как и средневековый, оставался в рамках традиционного общества, до сих пор, кстати сказать, сохраняющегося много где, включая и некоторые регионы нашей страны.

В отличие от современного общества, в обществе традиционном человек видит себя не только индивидуальностью, но продолжением отца и деда, неся обязательства перед родом, предками и потомками. Такому человеку в голову не придет бросить поприще своего великого рода ради самореализации.

Ну и, конечно, как бы не восхищались Медичи художниками, ровней они их, разумеется, не считали.

Сериал отчасти оживает в любовных линиях. Козимо дважды, с двадцатилетним перерывом, увлекается женщинами, тут повествование становится хотя бы психологически правдоподобным.

Козимо Старый любил жизнь и, очень вероятно, женщин, но ведь не только. Он любил книги, деньги, греческую философию, Тоскану, своих друзей, античные древности, гениев, Флоренцию, красоту во всех проявлениях, политику, детей и внуков, загородное поместье в Кареджи, ловкие интриги и Италию. Этот человек был искренне и глубоко увлечен, к примеру, платоновской философией. Он тратил фантастические суммы, собирая, покупая, копируя и даже, говорят, воруя книги по всей Европе, он основал первую публичную библиотеку. Козимо (вместе с сыном и внуком) создал облик сегодняшней Флоренции, потратив немыслимые деньги на ее украшения.

Всю эту красивую, сложную, яркую и совершенно реальную жизнь авторы заменили чем-то таким же стереотипным, как весенний Париж на фоне Эйфелевой башни.

Это ведь не о Козимо Старом и не об отце его Джованни Ди Биччи. Это о пареньке из Канзаса (Южной Каролины, Монтаны, Мельбурна, Ливерпуля), который мечтал уехать в большой город учиться на киношника. Ретроград папаша его не пускал, пытался приставить к семейному делу (аптеке, автомастерской, ресторану). Паренек одолел и уехал, но может напрячь воображение и представить, что остался. Самые яркие эмоции в жизни принесли ему две любовные истории. Сперва в родном городке с одноклассницей, затем, двадцать лет спустя, с девушкой сильно младше – дело едва до развода не дошло или дошло, не важно.

Ровно эта история нам и рассказана, поскольку другой авторы не знают, а ни понять, ни выдумать чужую не в силах.

Собственно, это типичная ситуация для биографий (употребление слова «байопик» ведь не введено пока законодательно?). Довелось мне тут посмотреть пару серий «Троцкого» – все то же самое.

Троцкий действительно был жесток, математически жесток, я бы сказал, и честолюбив, он даже страшнее, намного страшнее, чем в сериале, но этим не исчерпывается. Троцкий – человек идеалов, его ценности и стремления далеко выходили за пределы личного комфорта (денег), славы (Оскара) и употребления кинозвезд. Он грезил земным раем, обществом справедливости и благоденствия, и обладал самыми стойким и разветвленным представлениям о методе построения такого рая.

В художественном смысле важно не то, насколько верны или разумны его идеи, а то что без них рассказать о Троцком невозможно. Так и получилось, вместо драматической биографии яркого, сложного и спорного человека, нам рассказали про то, как переменился парень, когда его назначили главным режиссером.

Такое уже случалось многократно и, без сомнения, будет повторяться снова и снова. В этом роде мартышки сняли бы сериал о Габриэле Гарсии Маркесе. Писатель у них бы очень убедительно ел бананы и размножался, а в остальном вышла бы туманная карикатуру, мартышки ведь не понимают, зачем и как живет такой человек, для чего садится за стол, обложившись книгами и блокнотами.

24.03.2018
Безликие

Посетить иммерсивное шоу «Безликие» в Санкт-Петербурге – это беда. Такая беда приключилась со мной.

Начну с хорошего.

Шоу поставили в особнячке на углу Дворцовой набережной и Мошкова переулка. Чудное место. Декорации исполнены очень атмосферно. Хорош и сам вошедший в моду театральный формат.

Краткое разъяснение для не приобщившихся. Действие происходит не на одной сцене, а во множестве мест одновременно. События «Безликих» разворачиваются в некоем городе начала века. Соответственно, одна комната изображает прачечную, другая аптеку и т.д. Одновременно происходит несколько параллельных сцен. Скажем, на главной площади персонажи ссорятся, а в другом конце здания другие персонажи объясняются в любви. Зрители свободно перемещаются между локациями, следуют за одним из героев или, по своему выбору, остаются на месте.

Собственно, достоинства исчерпаны. Отличное место, интересная театральная концепция, неплохие декорации, прекрасное музыкальное сопровождение. А! Не забудем актеров. Они в сложившихся обстоятельств великолепны и совершенно ни в чем не виноваты.

Колоссальная проблема, что персонажи разговаривают. Местами они изображают нечто среднее между пантомимой и современным балетом, в чем я ничего не понимаю и комментировать бы не решился. Меня легко убедить, что эти ужимки символизируют борьбу за права угнетенных зулусов или протест против непристойностей Харви Вайнштейна. Я не интересуюсь, не разбираюсь и всему верю.

К несчастью, драматическое произведение с сюжетом и диалогами нуждается в тексте. Будь это произведение иммерсивным, депрессивным или репрессивным. Со сценарием просто катастрофа. Такое впечатление, что автор – высокопарный старшеклассник с чудовищным самомнением и ничтожным багажом прочитанных книг. Слушать корявые и пафосные реплики персонажей мучительно тяжело.

Запомнить и пересказать подобные диалоги – задача непосильная. Невозможно представить сколько сил положили актеры на этой каторге. К счастью, на выходе зрителям раздают прелестно изданную брошюрку, под заглавием «Либретто». Этот чудовищный текст прекрасно отражает общее качество сценарного материала. Достаточно заглянуть в первый абзац первого раздела, названного «Записки драматурга». Резонно предположить, что над ним работали тщательней всего.

Ваш гардероб. Ваш почерк. Ваш выбор банных полотенец.

Нужно: Ваши банные полотенца.

Зачем здесь лишнее слово, к тому же использованное повторно уже в следующей строке?

То, как вы пьете чай.

Нужно: Ваша манера пить чай.

Каждый нюанс, каждый сделанный вами выбор становится частью вашей публичной личности.

Нужно: Каждая деталь, каждый выбор создают ваш образ в глазах окружающих.

Публичная личность это нечто совершенно другое, чем подразумевается.

Мы создаем фасад, за которым скрываем наше истинное лицо, разделяя частную и публичную жизни.

Нужно: Вы надеваете маску, прячущую ваше истинное лицо, разделяете частное и публичное.

Переход из третьего лица в первое выглядит странным и лишним. Фасад – неотъемлемая часть здания. Использование «фасада» вместо «маски» делает убогую метафору еще и неправильной. К тому же, маски заметная часть шоу.

Мы не замечаем, что все наши действия – наши маньеризмы, привычки, предпочтения – выдают нас.

Нужно: Вы не замечаете, как ваши причуды, привычки и предпочтения выдают вас.

Привычки и предпочтения не являются действиями. Похвально, что автор знаком со словом маньеризм, если он еще научится пользоваться им к месту, мое восхищение станет бесконечным.

Разбирать текст дальше не хочется. Я не ассенизатор.

Нам досталось невероятное наследство: русский литературный язык, колоссальное богатство, созданное трудом поколений гениев и талантов, язык Пушкина, Паустовского, Пришвина, Пелевина, Пастернака, Прилепина (это только на букву «П»). Список не полон и не равен, но на фоне «Безликих» все эти авторы, как и множество других, исполины, скрытые за облаками. Сокровища русского языка не защищены авторским правом и доступны каждому. Почему бы не воспользоваться?

Можно, по крайней мере, подрядить литературного редактора. За сущие копейки он бы придал всему этому вид хоть какой-то пристойности. Конечно, никакой редактор не сделает из экскрементов шедевра. Неряшливый язык – признак неряшливого ума. Мотивация и характеры персонажей исполнены также скверно, как все прочее.

С другой стороны, кому это надо? Публика раскупает дорогие билеты (десять тысяч за два билета немного жалко), глянцевые журналы печатают восхищенные статьи. Многие зрители, оглушенные необычностью и маркетингом, выходят довольные.

Кстати, о маркетинге. В этой области работа выполнена сверхпрофессионально и сверхталантливо. Чего стоит только рекламная география шоу. Нью-Йорк, Москва, Санкт-Петербург. Естественно, ни в каком Нью-Йорке никаких «Безликих» отродясь не было. Хороший рекламный трюк никогда не стареет. Вспоминается вывеска биллиардной в гоголевском губернском городе: «Иностранец Василий Федоров». Что ни говори, а пытливый ум всегда найдет применение даже такой бессмысленной штуке, как русская классическая проза.

Сама же концепция интересная. Может быть, она просто не нашла еще своего Шекспира.

 

 

Телефон зазвонил, пополз по прикроватной тумбочке и притерся к стакану с водой, дополнив ритмичными позвякиваниями мелодию звонка. Я уже минут двадцать лежал в постели с томиком Мураками. «Мужчины без женщин». Самое то при моих обстоятельствах. Еще десять – пятнадцать минут, и телефон подвергся бы беззвучному режиму.

В юности ночной звонок обещает приключения, волшебные встречи и неожиданные знакомства, в зрелости, напротив, неприятности, муторные проблемы и неотложные обязательства. Вовсе не реагировать невозможно: работа, старенькие родители, дети. Сгущались самые неприятные предчувствия: приступ у мамы, рейд миграционной службы на площадке в Девяткино, очередная подростковая придурь дочери. Я неохотно перевернул аппарат, чтобы посмотреть на экран.

Маша Коробейникова. Странно. Даже удивительно. Замужние матери двоих детей редко звонят по будням за пятнадцать минут до полуночи. Да и не по будням. Происходило нечто очевидно чрезвычайное, Маша даже не предупредила неурочный звонок сообщением: «Не спишь?», «Набери меня, пожалуйста» – чем-нибудь в этом роде. У меня не получалось вообразить Машину неотложную потребность и мою возможность, требующую подобной срочности. Вдобавок звонил не Миша, ее муж, с ним мы дружим, пусть не так тесно, как в юности, но все же куда более подходяще для полуночных звонков.

Набирала Маша; значит, не вместе (севший телефон?). Предположим, Миша нырнул в приключение, воспользовавшись мной как защитой и предлогом. Мной? Маловероятно. Не предупредив? Невозможная беспечность для опытного мужа неглупой женщины.

«Села на мобильник», – решил я. Версия не из блестящих: не так уж часто мы общаемся, чтобы держать мой номер на почетной полочке; лучше, однако, ничего не придумывалось.

Телефон продолжал звонить, и я дернул в сторону зеленую трубку. Против ожиданий вместо шорохов и далеких звуков телевизора раздался хрипловатый Машин голос:

– Спишь?

Никаких тебе «здравствуй» и «извини».

– Нет.

– Дома?

– Да.

– Жди. Буду через десять минут.

Маше с юности была присуща легкая бесцеремонность эффектной женщины, но происходящее далеко выходило за любые рамки. Я неохотно оделся, заварил чай, нарезал лимон. Идей не было. Бред какой-то. Набрал Мишу, но он был вне зоны. Все-таки вместе и севшая батарейка? Отчего же тогда «буду», а не «будем»?

Маша вошла в квартиру с демонстративной решительностью боксера-профессионала, впрыгивающего на ринг. Я выглянул на лестницу.

– Закрывай. Одна. – Желтая курточка энергично отброшена на диванчик в прихожей, слетели туфельки, дважды щелкнув по полу невысокими каблучками.

– Погоди, сейчас тапочки…

Маша махнула рукой и прошла на кухню босиком. Плюхнула сумочку на столешницу, порылась.

– У тебя где курят?

Я хотел ответить, что нигде, но почему-то вместо этого спросил:

– Закурила?

– Угу. – Маша пошарила по сторонам глазами. – Я у вытяжки пристроюсь.

Она подтащила от барной стойки тяжелый высокий стул, с отвратительным звуком проскрежетавший по плитке, забралась и с наслаждением закурила длинную тонкую сигарету. Я включил вытяжку на максимальную мощность, отыскал в дальнем углу кухонного шкафчика пепельницу, давно болтавшуюся без дела.

– Чаю хочешь?

– Угу.

Маша молча размешивала сахар. Наконец прервала паузу:

– Как Ирка? Общаетесь?

– Так. Думаю, ты чаще.

– Угу, наверное. С детьми видишься?

– Вижусь. Твои где?

– На даче, у бабушки.

– Мишка?

– Понятия не имею!

Маша снова молчала и, опустив глаза, кружила ложечкой в чашке.

Созрела возможность проявить законное раздражение.

– Маш, ты о детях зашла поболтать?

Она перестала наконец размешивать давно растворившийся сахар, облизала ложечку и аккуратно уложила на блюдце.

– У тебя выпить найдется?

– Красное? Белое? Покрепче? Просекку могу открыть.

– Праздновать вроде нечего. Давай красное.

В звенящей тишине, нарушаемой только гудением вытяжки, я открыл бутылку и разлил по бокалам «Риоху».

– Короче. – Маша опять закурила. – Я давно подозревала, что у него кто-то есть. Кризис среднего возраста, седина в бороду, все такое. Кому-кому, тебе объяснять не надо. Ну, я… – Маша запнулась. – Сейчас через айфон можно отслеживать, где человек находится. Там надо…

– Можешь не объяснять. Чего узнала?

– Он постоянно бывает на углу Марата и Кузнечного. Заезжает на полтора – два часа где-то раз в неделю-две. Думаю, ладно, по крайней мере, я теперь знаю, где она живет, осталось узнать, кто она.  Но это только начало. Дальше пошла совсем жесть.

Я хорошо знал, что именно выяснила Маша, но просить опустить разъяснения было абсолютно неуместно. Пришлось заинтересованно слушать, стараясь не зевнуть. Спать хотелось отчаянно.

– Короче, это просто бордель! Бор-дель! Можешь себе представить?! Как в говно окунулась!

– Прекрати. Ересь какая-то, на Мишку совершенно не похоже.

– Я тебе говорю. Совпадают звонки и визиты. Я даже девку вычислила, к которой он ходит. У них там расписание на сайте. Полный сервис. Говоря их же словами: Снежана, юная пылкая красотка с пышными формами. Тьфу, мерзость.

Относительно Снежаны Маша заблуждалась. Ее муж хранил верность заведению в целом, но не конкретной сотруднице. Ему подходили и ценовая политика, и качество услуг, и транспортная доступность: через Марата пролегал его обычный маршрут домой, а главное, комфортная парковка. Его друг, шапочно знакомый и мне, выделил брелок от ворот двора своего офиса, располагавшегося в соседнем доме. К обыкновенному времени Мишиных визитов сотрудники уже разъезжались по домам, оставляя свободные места.

– Я была готова. Представляла себе хищную малолетку с длинными ногами и стоящими сиськами. Понятно. Я уже не девочка, двоих детей родила и выкормила. Ясно. Мужчины. Но о такой гадости даже подумать не могла! – Маша кривилась от отвращения и, обхватив себя руками, воткнула зачем-то алые ногти в плечи. – Он же потом домой приходил, детей целовал, лез в постель не подмытый! Грязь!

Беседа требовала неотложных мер по выходу из гигиенического штопора. Ситуация получилась трафаретная, конвейерного почти производства. Телефон-предатель, досконально сведущий в опасных секретах. Женщина, задающая вопросы, ответы на которые не готова услышать. Обида и унижение.

Досадно, что мне придется во всем этом участвовать, могла бы обойтись подружкой, хотя у Маши тут понятный резон. Придется исполнять долг, помогать побыстрее выползти, дуть на обожженную гордость, латать оскорбленное самоуважение. Финал очевиден и неизбежен. Крепкий брак, заботливый муж и любящий отец, двое прекрасных детей, недостаток средств на решительные глупости. Визиту к проститутке такого не перевесить. Неизвестно только, сколько именно крови она испортит ему и себе прежде примирения да в глубине оставленного шрама. Маша гордая, категоричная, наивная, значит, крови испортит много, а шрам выйдет уродливый и навсегда.

– Я не верю. Не похоже на Мишку. Сам-то что говорит?

– Мычит.

– То есть слова ты ему не давала? Разумно.

– Нафига?! И так все понятно.

– Не скажи. Уверен, есть простое объяснение.

– Угу, – саркастически хмыкнула Маша и отвернулась.

– Давай не будем этого обсуждать.

– А давай, – легко согласилась она и протянула пустой бокал.

– Потому что, если я прав, тут нечего обсуждать. – Я налил вина. – Ты получаешься ревнивой и мнительной…

– Дурой.

– Грубо, но справедливо. Тогда нужно просто извиниться и…

– Угу, обязательно, – язвительно согласилась Маша.

– Давай о другом. Ты вообще понимаешь, зачем мужчины ходят в такие места?

– Теперь не знаю… я всегда считала, что туда такие… – Маша брезгливо сморщилась, – ну, никому не нужные, противные какие-то, кому на халяву никто не дает. Или с такими прибабахами по этой части, – Маша широко распахнула глаза и обхватила руками воздух вокруг своей головы, словно та была двойных габаритов, – на которые без бабок никто не подпишется.

– Не-а. То есть не без того, но это малая часть. Понимаешь, мужчинам нужна новизна и победы.

– Победы? Даже такие?

– Даже такие. Тут, конечно, суррогат, но и суррогат лучше, чем ничего. А роман, настоящий роман, штука рисковая. Молодая девка с длинными сиськами… Ты как-то так описывала? Когда юная красотка шепчет тебе слова, легко поддаться и наделать глупостей.

Я сознательно приукрашивал востребованность нашего запущенного донжуана, прямо скажем довольно сомнительную, беря во внимание залысины, брюшко, потенциальные алименты и хроническую ипотеку.

Маша резко поднялась и подошла к окну, в одной руке бокал, в другой незажженная сигарета. Она неторопливо устроилась на широком подоконнике.

– С проститутками гарантированно невозможна привязанность, – продолжал я. – Бордель, по сути, предохранительный клапан, позволяющий мужчине выплеснуть дрянь из башки, не ставя под угрозу семью.

– Иными словами, я должна поблагодарить моего козла-мужа, потаскушку Снежану и в особенности малое предприятие «Цыпочки на Марата», чутко стоящее на страже моего брака. Да что я! Каждая семья в нашем прекрасном городе должна просто молиться на них. Поздравлять с Новым годом, посылать цветы, пирожки, конфеты…

– Прекрати…

– Да, Сашка, ты всегда умел довести меня до сарказма. – Маша знакомым жестом отвела в сторону волосы.

Подкрашивает? Вроде бы свои слегка темнее. Или кажется… Вообще, она по-прежнему очень привлекательна, хотя какой-то исключительной красавицей ее никак не назовешь, а ведь когда-то мне казалось, что краше женщины на свете не сыскать. Из-за нее я не спал, сходил с ума, делал глупости и говорил гадости. И наоборот. Говорил глупости и делал гадости. Подрался с Мишей… Ну, почти подрался… Ладно, было и прошло.

Не то чтобы ее внешность имела значение, конечно, нет. Это и тогда, как теперь понятно, не было чем-то решающим, а теперь и подавно, но должна же существовать объективная реальность. Оставим в стороне некоторое утяжеление бедер, естественное для матери двоих детей. Отбросим морщинки и легкое увядание кожи. Но вот руки. Маленькие, пухлые, некрасивые ладошки, словно приделанные от другой женщины, толстозадой и низкорослой простушки, совсем не подходящие к общему аристократическому складу. Или нос, прямо скажем, слишком большой для тонкого лица. Странно, ведь я, кажется, тогда вовсе этого не замечал, или даже находил некоторое очарование…

Подсвеченные фасады другого берега отражались в ряби канала, торчал над крышами огромный купол в звездах, светился золотом крест. Маша распахнула окно и закурила. Издалека накатил нарастающий гул невидимой машины, перевалил через пик и побежал по нисходящей.

– Свет потушу. Комары налетят.

– Угу. Вид у тебя, конечно, обалденный, ничего не скажешь.

– Ты уже была у меня?

– Здрасьте. И как бы я тебя нашла?

– Логично.

– Людка когда приезжала, ты после «Амальфи» затащил всех к себе. Хвастался.

– Точно.

Машин телефон заиграл мелодию (Криса Ри, если я успел правильно опознать по первым тактам). Она сбросила звонок. Одновременно мой смартфон качнулся в кармане, принимая СМС.

– Миша?

– Угу, – кивнула Маша. – Я перед уходом ему айфон в голову запустила. Красиво разлетелся. Прям облаком. – Она показала растопыренными пальцами разлет обломков. – Справился.

– Может, поговоришь с ним?

– Пошел он в жопу. Животное.

Маша слезла с подоконника.

– Где у тебя?.. Я забыла.

– По коридору налево, вторая дверь.

Едва захлопнулась дверь ванной, я набрал Мишу.

– Короче, Маша у меня.

– А что она делает у тебя среди ночи? – недовольно спросил он.

– Миш, я ее не приглашал. Ее один мудак своим блядством расстроил.

– Саня, как я вообще должен реагировать? Моя жена проводит ночь с другим мужчиной.

– Ой, не надо пафоса. Ночь… С другим мужчиной… Избавьте меня хоть от этого. Пожалуйста! Я ее успокою и отправлю домой, как только смогу.

– Короче, я еду.

– Не вздумай. Сделаешь себе же хуже. Кстати, помнишь, это я тебе позвонил? Все, пока – идет. Будь умницей.

– Скажи домработнице, чтобы плафоны в ванной протерла, просто черные, – сказала Маша. – Да и занавеску неплохо бы простирнуть.

Она стояла, прислонившись к дверному косяку, молча смотрела на меня и в то же время сквозь меня. Знакомый взгляд оживил воспоминание из пожизненных, не поддающихся амнистиям и не тускнеющих с годами.

Двенадцать лет назад я проснулся поздно, были выходные, пришедшиеся на последние майские или первые июньские дни. Маша сидела на полу в смежной комнатке, последней из двух, составлявших съемную квартиру на Ржевке. В окно било яркое солнце, нарезанное оконной рамой крупными ломтями. Медленно кружили пылинки. На полу в сложном беспорядке разложены чертежи, диаграммы, графики, брошюры и книги, сложенные стопками и раскрытые, лежащие корешками вверх и корешками вниз, пестрящие многоцветными закладками. Маша заканчивала диплом. У меня водилась нужная оргтехника, а в квартире ее родителей стоял форменный дурдом. Машина старшая сестра съехала от мужа и вновь вселилась в их крохотную детскую вместе с грудным младенцем. Там вышла некрасивая история, разрешившаяся впоследствии благополучно, хотя и ненадолго. Сестра вернулась к мужу, но года через два все равно развелась. Словом, диплом писался у меня, дома она только ночевала, да и то не всегда.

Маша сидела на полу, поджав ноги, в одной руке маркер, другая бесцельно крутит степлер, ветерок из распахнутого окна слегка шевелит страницы, дымится в пепельнице забытая сигаретка. На Маше белая маечка, почти такая же, как сегодня, только сейчас угадываются контуры лифчика, а тогда сквозь тонкую ткань просвечивали соски. Маша подняла глаза, несколько секунд смотрела сквозь меня невидящим взглядом, а потом словно увидела и расцвела улыбкой.

Я пошел к ней, осторожной ступая между холмиков книг и долин чертежей. Мы занялись любовью прямо на светло-сером ковролине, среди учебных пособий и застарелых пятен, не поддающихся чистке, и погубили ценную диаграмму.

После мы лежали рядом, щурились от весеннего солнца. По потолку неторопливо ползла ранняя не по сезону муха, чей маршрут пролегал между двух загадочных (их происхождение так и осталось неразгаданным) бугорков. Потолок комнаты усеивали десятки, если не сотни идеальных чуть сплющенных полусфер размером с крупную монету. Они располагались без всякой системы, где-то их не было вовсе, где-то гнездились густо, в одном месте, над телевизором, два бугорка слились, образовав восьмерку с тонкой талией. Неожиданно для самого себя я сказал:

– Переезжай ко мне.

– Ладно, – ответила она так спокойно и небрежно, словно я попросил ее прихватить на кухне бумажное полотенце.

Маша стояла, облокотившись о дверной косяк кухни. Она поскребла ногтем большого пальца правой ноги лодыжку левой. Коралловый лак педикюра казался слегка облезшим.

– Часто вспоминаешь? – спросила вдруг она.

– О чем?

– О нас. – Маша не мигая глядела большими светло-зелеными глазами.

– Нет, – сказал я после паузы, взятой якобы на раздумья, – почти нет. Слишком много времени прошло.

– А я вспоминаю. – Маша вернулась на свое место под вытяжкой и закурила новую сигарету. – Наверное, у меня просто меньше опыта. На твоем фоне вообще нет. Вспомнить особенно нечего.

– Опыт тут ни при чем, просто одни мужчины и женщины проходят через нашу жизнь почти без следа, другие остаются навсегда. Историй про навсегда много не бывает. Тут не поймешь, в чем дело: не во времени вместе, не в событиях, ни в чем. Просто эмоции, наверное.

– А я, значит, прошла без следа?

– Да нет, конечно, – признался я. – Наследила дай боже. Хоть полы перестилай. Особенно той ночью.

Маша вопросительно кивнула.

– Ой, ладно. А то ты не понимаешь. В последнюю, когда из Москвы прилетала.

– А-а… – кивнула Маша и показала на бокал. – Подольешь?

Мы прожили вместе четыре месяца. Маша защитила диплом, у моего лучшего друга, у Миши, как раз открылась вакансия в отделе. Прекрасное предложение для свежеиспеченного выпускника, чей трудовой опыт ограничивался подработками продавцом в спортивных магазинах. Десятилетием позже у такой девушки, как Маша, в биографии непременно значилась бы должность хостес и (или) официантки, но в годы ее учебы великая ресторанная революция еще не победила в больших российских городах.

Трудно сказать, о чем я думал, какие ветры слабоумия завывали в моей пустой голове. Мишину очевидную симпатию невозможно было не заметить. Паузы, взгляды, нехарактерная молчаливость, сменявшаяся совершенно подростковыми приступами борьбы за внимание. Не заметить было невозможно, но я не заметил. Только мимоходом скользнул вниманием по самым ярким эпизодом и двинулся дальше без выводов и размышлений.

Маша и Миша уехали в командировку, в Москву, на выставку. В тот вечер я мирно дулся перед сном в «World of Warcraft», когда меня обняли сзади. В наушниках я не слышал, как она вошла, как проворачивался ключ в замке.

Мы договаривались, что утром я отвезу ее в аэропорт, но она не стала меня будить. Следующие пару дней мы не разговаривали, Маша не подходила к телефону, только иногда односложно отвечала на сообщения. Не то чтоб я дозванивался с утра до ночи, дел навалилось не продохнуть, да и повода не было задумываться над парой пропущенных вызовов. Вернувшись из Москвы, Маша, пока я был на работе, собрала вещи и съехала. Вместо пояснений мне досталось СМС:

 

Ключи в почтовом ящике

 

Объясняться приехал Миша (Маша к телефону, разумеется, по-прежнему не подходила). Я долго не мог понять, что он там мычит: «долг, чувство, страсть, дружба, эмоции, невозможно совладать с собой». Когда же наконец понял, состоялась наша почти драка. И, по правде говоря, это была не самая некрасивая и постыдная сцена в той истории. Годы прошли, прежде чем улеглись обиды и остыли эмоции, даже восстановилась отчасти дружеская связь.

– Машунь, – сказал я, подливая вина, – столько лет прошло, как не с нами было. Я тогда много думал, все старался понять, но так и не понял. Ясно, что у тебя закрутилось уже с Мишкой, ясно, что ты приезжала выбирать… Ты на таком взводе была... Наверное, поэтому та ночь и получилась настолько... Согласись, волшебной, просто невероятной, может, лучшей у нас… Мы были близки, как… – Не найдя слов, я плотно свел ладони. – Но ты все равно выбрала не меня. Почему? И почему так оскорбительно, так обидно, так унизительно?

Маша обстоятельно закурила.

– Вот ты говоришь, физиология, говоришь, просто секс ничего не значит, но ведь так даже хуже. Можно понять, когда чувство, тяга, хотя бы желание, когда это молодая, красивая… я не знаю, хоть кто-то достойный, с кем можно вообразить соперничество. Иначе получается, тебя можно заменить любой швалью, никем, каким-то бродячим влагалищем.

– Ты не понимаешь. Для мужчины это события из разных вселенных. Я не про Мишку, про него, я думаю, ты вообще все напридумывала.

– Солидарность… – кисло усмехнулась Маша.

– При чем тут солидарность… Так вот, это совершенно разное. Это настолько далеко расположено в голове мужчины, что просто не пересекается. Там близость, родство, тут совершенно другое: победа, обладание… Даже чувство вины не возникает, в отличие от чего-то серьезного.

– Почему же у тебя возникает? Возникало?

– У меня?! Я-то тут при чем?!

– Ну, ты ту ночь вспомнил. Началось ведь с твоего звонка с нежностями. Не обязательная программа, там, «я соскучился», «как ты, милая», а по-настоящему, прям соловьем… Ведь это не ты говорил, а чувство вины.

– Чувство вины?

– Ну да. Ты же предыдущей ночью трахал эту, Лику.

 – Кого? – От неожиданности стало жарко. Запылавшие, надо думать, щеки выдавали меня с головой.

– Ну, Лику, – Маша изобразила лошадиное лицо, выпучила глаза и провела руками вдоль щек, – эту, с патлами.

– С чего ты взяла?

– Столько лет прошло, как не с нами было. Можно уже сменить «С чего ты взяла?» на «Как ты узнала?». Тупое отрицание последнее время утомляет.

Маша смотрела на меня. Я молчал.

– Я так скучала… Правда. Прям тосковала. Вечер, в гостинице уже валялась. Сумерки такие тоскливые... Тут ты позвонил, со всем этим своим… Я вдруг поняла: не засну без тебя, и все… – Маша отвернулась и продолжила, глядя в сторону: – Я так любила тебя той ночью… просто дыхание останавливалось… Утром ты спал счастливый, улыбался… мой бобочка, мой мохнатик… Я собиралась. Тихо-тихо, только бы не разбудить. И все увидела.

– Что же ты увидела?

Мне казалось, следы были тщательно удалены.

– Я вечером на эмоциях была, вот и не заметила. Хотя… все равно чудно. Она ведь разве что на стенах не расписалась. Тогда я даже решила, будто ты нарочно. Только гораздо позже до меня дошло, что мужики такого просто не замечают. Подлая тварь. Невидимки возле дивана, патлы ее крашеные на расческе, гигиеническая помада в ванной, заколка на тумбочке возле кровати.

– Мы не были в спальне, – вырвалось у меня.

– И то слава богу. Я ж говорю: подлая тварь. Мне так плохо было, так больно, так мерзко. Всю дорогу до Москвы проплакала. Променять меня на эту дешевку… прямо в нашем доме... Я понимаю. – Маша махнула на меня руками, хотя я ничего не говорил. – Это твой дом. Но и мой тоже. Первый дом, где я была женщиной, а не ребенком. В нашей постели…

– Я же тебе говорю…

– Неважно, – Маша снова махнула ладонями, – врешь ты сейчас или нет. Наверное, не врешь. Но в тот момент для меня было именно так, именно в нашей постели, на тех же не меняных простынях… Меня крутило от боли и отвращения. С Мишкой ведь еще ничего не было… Я видела, конечно, что нравлюсь, трудно не заметить. Смотрел на меня собачьими глазами, – она показала растопыренными пальцами огромные глаза.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Собиралась. Очень хотела. Столько слов наговорила, внутри, про себя. Все думала, как начать, с чего. Так унизительно. Потом с Мишкой закрутилось, вроде уже и не очень нужно стало… Хотя иногда хотелось. Очень. Особенно когда ты скандалил.

– Но сделать мне побольнее хотелось еще больше.

– Но сделать тебе побольнее хотелось еще больше, – кивнула Маша. – Я сперва думала, ты с Ликой будешь. Думала: «И пускай, и плевать». А оказалось, ты променял меня даже не на эту шмару, а вообще ни на что, на пшик.

– Дай-ка. – Я дернул сигарету из пачки.

У первых затяжек после долгого перерыва был странный насыщенный вкус. От никотина или пропущенных возможностей кружилась голова. Передо мной мелькал мираж непрожитой жизни: другая женщина, другой дом, другие дети. Не хуже, не лучше – другие. Категорически невозможно было осознать, что маленьких любимых человечков могло просто не быть, а были бы какие-то другие, непредставимые, они называли бы меня папой, незнакомая сморщенная рожица смотрела из конверта, который я неловко держал бы в руках возле роддома. Все, все могло быть иначе. А разделил состоявшуюся и пропущенную жизнь мимолетный пустяк, случайность. Выпей я несколькими порциями меньше – и мы не поехали бы ко мне. Совершенно точно. Гостиница или еще чего. Минус еще несколько порций – и совсем ничего бы не было. Она ведь мне даже не нравилась. Или было бы? Не знаю.

– Почему, ну почему мужики это делают?

Маша сидела, закусив губу. Она почти плакала. За окном серел рассвет, короткая летняя ночь тонула в накатывающем утре.

– Почему мужики это делают? Почему изменяют? – Я с силой затушил сигарету. – Потому что могут.

Пообщался с журналисткой, объясняя почему выложил «Содержанку» в сеть. В несколько переработанном и сокращенном виде с журналистской версией меня можно познакомится у них на сайте (http://primpress.ru/index.php?cont=article&id=17931). Прямая и развернутая мотивация у меня была следующей:
1. Тиражи совершенно ничтожны. Бестселлер издается стотысячным тиражом. Заметные книги по 10, 15, 20 тысяч. Основная масса по 2, 3, 5 тысяч экземпляров.
2. Прямо следует из первого. Гонорары невелики. Если книга издана тиражом, скажем, 3000, а отпускная цена издательства 150 рублей, то общий оборот по книге составит 450 тысяч рублей. Из этих деньги нужно напечатать книгу, отредактировать, откорректировать, заплатить автору обложки, заложить резерв на непроданные и уничтоженные книги, заплатить налоги, зарплаты и аренду, получить прибыль… Понятно, что заплатить автору значительную и даже заметную сумму невозможно.
3. Вытекает из второго и первого. Поскольку доход издательства с конкретного текста очень невелик, работа ведется, так сказать, конвейерным способом. «Мы не издаем книги, мы издаем серии», - лозунг современного издательского процесса. Ожидать сколько-нибудь индивидуального подхода, внимания не приходится.
4. Времени на неторопливые процедуры уходит прорва. Мою первую книгу издали через год после попадания в издательство, что считается отличным результатом.
Конечно, все вышесказанное не вполне относится к литературным знаменитостям. Несколько десятков (может быть, даже сотня другая) авторов в России существуют в немного иных условиях. Но к многим тысячам, основной массе авторов, безусловно относится.
Лично передо мной стоял ясный выбор. Выложить текст в сеть немедленно и получить мгновенную читательскую реакцию, или год ждать выхода книги. Весь этот год я буду напоминать о себе, узнавать, переживать и прочее в том же духе. У меня не будет никакого контроля над обложкой, серией, куда приткнут текст, даже названием. Результат выйдет, почти наверняка, самым разочаровывающим. Наконец, даже печатная книги дойдет до большинства читателей в пиратской электронной версии.
В общем, графа с минусами получается длинная и весомая, а с плюсами коротенькая и плюгавая. В сущности, кроме нескольких (немногих) тысяч рублей и упомянуть нечего.

На сайте новый рассказ: "Карен и Людмила".

На сайт выложена улучшенная и исправленная версия рассказа "Принцесса и Людоед".

«Смерть цвета бейсик» уже в магазинах и интернетах. Хотелось бы предупредить тех, кому «Содержанка» понравилась, и порадовать тех, кому не понравилась. Эта история совсем о другом. Вернее сказать, даже две истории. Кстати, я до сих пор не уверен, что они правильно расположены внутри «Бейсика». Читать, впрочем, можно в любом порядке.

Закончил бороться с обложкой для "Содержанки". Вроде симпатично вышло.

Страница: Ctrl 12 Ctrl